скамейка, таганка

пишу на ска­мейке на таган­ской, мне хочется стать бес­по­лым, изба­вить себя от неве­же­ства ген­дер­ных ролей, немного сте­реть раз­гра­ни­че­ние при­род­ной эссе­ци­аль­но­сти, соци­е­таль­ной пара­диг­ми­за­ции, так будет точно легче, так взгляд будет более чистым. я абстра­ги­ру­юсь от навя­зан­ных ролей и ста­нов­люсь ближе сна­чала к самому себе, а потом ко всему, что живет всю веч­ность. меня сме­шит почти все, а затем оно смот­рит так при­стально, что улыбка неза­метно выте­кает, и на ее месте обо­зна­ча­ется страх. хочется защи­титься, взять в руки пачку семе­чек и отщел­кать этот дуа­лизм скор­лупу за скор­лу­пой, ока­заться в дет­ском дворе 11-го дома, возле кустов смо­ро­дины на взрос­лом бор­дюре, в сан­да­лиях на липучке, турец­ких шор­тах и жел­той хлоп­ко­вой майке, чтобы окли­кал из тем­ноты мага­зина дядя В, пред­ла­гая бутылку лимо­нада вза­мен за раз­бор двора его под­собки, в жару бежать в гору к 8-му дому, забе­гать в ВАМ за песоч­ным крен­де­лем, жевать ара­хис, запи­вать гру­ше­вым или коло­коль­чи­ком, писать сбоку дома в углу тре­уголь­ника или за дере­вьями в кустах, зала­зить на соб­ствен­ное дерево, кри­чать оттуда маме или окли­кать при­е­хав­шего со смены папу, не чув­ство­вать волос на своих ногах, всем теле, пах­нуть моло­ком, пес­ком, потом, не думать о ролях, работе, смерти;

пишу на ска­мейке на таган­ской, думаю о дет­стве, не хочу быть, видеть всё, что передо мной, пони­мать, слы­шать; выпить бутылку воды, никто никому ока­зы­ва­ется не нужен, дядюшка фрейд был прав, а оттого ста­но­вится еще смеш­нее, урод­ли­вее, хорошо быть кра­си­вым, отдаться этому всем, остаться наедине с собой пол­но­стью, не гово­рить лиш­него, того, что не про­ду­мал доста­точно, того, что не живет около теп­лого места под­ды­хом — всё пре­вра­ща­ется в ложь, мираж, неис­крен­ность, — запрыг­нуть двумя ногами на перила, на забор, пройти 4 подъ­езда не упав, побе­дить, про­иг­рать, доки­нуть дальше всех тапо­чек, рас­ка­чав­шись на каче­лях всех выше, разо­драть боль­шой палец, пиная мяч пыром на кри­вом асфальте, про­ехать на велике стелс, крас­ном, от сво­его дома до дет­ской поли­кли­ники и обратно, про­ехать 17-й дом, всад­ника на коне, шино­мон­таж, убе­жать от деда, всех пья­ных жите­лей 10-го дома, не думать о жен­щи­нах, долге, судьбе;

наше пове­де­ние ста­но­вится арха­ич­ным, лицо испа­ря­ется, мой каб­лук бьется всё быст­рее, падаю жерт­вой чув­ствен­но­сти рас­кру­чен­ной нова­ли­сом, про­ли­ваю виш­не­вый сок на голу­бую рубашку, сни­маю всё, оста­юсь совсем нагой, смотрю им в лицо, кас­пар давид фри­дрих сты­дится, поправ­ляю волосы, уда­ляю инст, теле­грамм, никому не отве­чаю, засы­паю на очень долго, уез­жаю в степь, лас­каю лотосы, ищу сай­га­ков, их ослеп­ляют фары, они бегут хор­дой, а потом уми­рают, уже не уми­рают, снова раз­ре­шили отстре­ли­вать, видимо опять уми­рают, но реже, но ино­гда, никого не нахожу, ни одного, чабан на мото­цикле про­ез­жает рас­ки­нув­шийся ручей, там мы ловим щуку, карася, воблу на чер­вей, на куку­рузу, на хлеб, жел­тизна степи дует под­дых, ношу шапку до бро­вей, бегу в про­тер­тых джин­сах, рва­ной фут­болке, поте­ряв­шей цвет рубашке, окли­ки­вает отец, они пой­мали, моя не клюет, вытас­ки­ваем, целый пакет, два, шершни летят над водой, пры­гаю с пер­рона, зажи­маю нос паль­цами, про­плы­ваю до дру­гого берега, плыву назад, ем арбуз, грызу мясо, отры­ваю самый вкус­ный пря­мо­уголь­ный хлеб, эко­но­мика до меня еще не добра­лась, не счи­таю мате­ма­тику, не убе­гаю от нее, него, их всех, натя­ги­ваю хар­нессы, отбит каб­лук, выби­ваю землю буд­дий­ского храма в кава­куре, пах­нет бла­го­во­ни­ями, лежат в моги­лах ламы или кто-то еще, про­хожу через ворота очи­ще­ния, бегу за бел­кой, не успе­ваю, тем­неет, мои четки при­е­хали из тибета, их нет здесь, они спря­таны в синем мешке с кулис­кой дома на полке, они пах­нут отро­че­скими паль­цами, мне смот­рит в глаза Т. и я забы­ваю свою исто­рию.